bertran01 (bertran01) wrote,
bertran01
bertran01

Category:

Наталья Казьмина о "Чайке" в Сатириконе

С сайта театра Эрмитаж

Вчера, 26 ноября, не стало Натальи Юрьевны Казьминой.
Это случилось внезапно, ничто не предвещало этого.
Очень трудно осознать.
Кем была Наташа для нас, её сослуживцев по «Эрмитажу»?
Зав. литературной частью — всего лишь должность.
Театральный критик, редактор-театровед — всего лишь профессия. 
Да, она была очень хорошим, высококлассным профессионалом, прошедшим замечательную школу старого журнала «Театр», опыт которого она усвоила и которому не изменяла.
Но этого мало сказать.
У неё было призвание. Дар любви к Театру. Дар бескорыстного служения. 
И это чувствовали и ценили в ней очень многие наши коллеги. Не только в «Эрмитаже» и не только в Москве.


Отсюда
НАТАЛЬЯ КАЗЬМИНА
С Чеховым не соскучишься
Юрий Бутусов выпустил спектакль в «Сатириконе», дело было беспроигрышным


У этого режиссера с «Сатириконом» – отношения давние. В других театрах у него получается то наполовину, то на треть, словно брак по расчету, а здесь – по любви. До этого были два Шекспира: «Ричард III» и «Король Лир», а также «Макбет» Э. Ионеско. Чеховская «Чайка» – четвертое дитя этого счастливого «брака».



Константин Райкин не раз говорил, что не всякому режиссеру доверит свой зал почти на 1000 мест, а Бутусову отдаст, не глядя. И отдал, в четвертый раз, нарушив свои железные правила. Сама от Райкина слышала: что Чехова на этой сцене он представляет плохо. Публика «Чайки» разделилась резко. Одни считают спектакль «декадентским бредом» и уходят в антракте, другие – в финале аплодируют стоя и называют его чуть ли не шедевром. Не знаю, спасет ли спектакль кассу, но народ у нас любопытный и в Марьину Рощу потянется. То, о чем «сарафанное радио» молчит, не стоит внимания, просто не существует – в этом К. Райкин тоже признавался. О бутусовской «Чайке» говорить будут. Вот только кто победит – «рутинеры» или «реформаторы» – непонятно.

Спектакль идет 4,5 часа. С тремя антрактами, как и положено в канонической четырехактной пьесе. Акты невелики – по часу, чуть больше или чуть меньше. Соскучиться не выйдет, но смутиться будет от чего. Пьеса будто пишется заново. Режиссер решительно сдирает с нее задубевший переплет. Перед началом сцена изображает суматоху премьеры. На наших глазах достраивают декорации. На заднике рисуют дерево (может быть, даже сам Александр Шишкин, постоянный соавтор Бутусова, и рисует), озеро с волнами, вдоль него человечек в котелке выгуливает собачку; с колосников свисают качели, по периметру зияют пустые рамы дверей. Есть, правда, и настоящие двери, и несколько гримировальных столиков… Тут же мотается (или мается?) режиссер в джинсах и свитере: что-то подскажет, к кому-то присядет. Перед самым началом сделает шаг к публике и извинится, что вышло длинно: «Так получилось».

Весь первый акт придется угадывать героев, заглядывая в программ-ку. Почудится, что роли распределены неверно. Потом станет ясно, что так и задумано – отсечь лишние ассоциации. Пьеса сразу начнется с главного монолога Треплева («Нужны новые формы, а если их нет…»), и никакого тебе вопроса: «Отчего вы всегда ходите в черном?».

Публика, пришедшая в «Сатирикон» на чеховскую «Чайку», ощутит себя на показе «пьесы сочинения Константина Гавриловича», рядом с его домочадцами, известной актрисой Аркадиной (Полина Райкина), его матерью, известным беллетристом Тригориным (Денис Суханов), ее любовником.

«Это что-то декадентское… Серой пахнет. Это так нужно?» – спрашивает мать, терпение сына лопается, и спектакль прерывается. Это у них прерывается, а у нас длится. Мы уже сами то и дело спрашиваем: «Это так нужно?», и растеряны оттого, что не все понимаем и не обо всем с ходу догадываемся. Монолог Мировой Души, написанный Треплевым («Люди, львы, орлы и куропатки…»), тут кажется текстом самым понятным и душераздирающе печальным – о человеческом одиночестве, о том, что все уже было.

С иными текстами – да и с сюжетом в целом здесь пересмешничают.

Персонажи двоятся, сцены троятся. Обольщают Тригорина сразу две Аркадины. Заречная с Треплевым прощается четырежды. Количество неживых, хотя и безумно красивых цветов и фруктов все увеличивается, их дарят по поводу и без повода, и скоро начинает казаться, что действие происходит на кладбище, а в лото играют и Мопассана читают на поминках. На поминках по пьесе «Чайка», не исключено. Актерская игра напоминает клоунаду. Красных носов и клоунских ботинок нет, но есть встрепанные шевелюры, рыжие и белые, есть парики, черные, и реплики мимо партнера, и всплески страстей, как цирковые истерики, когда навзрыд, со слезами ручьем. «Как все нервны, – ставит диагноз доктор Дорн, – и сколько любви»; пять пудов любви, и каждый влюблен не в того, в кого надо бы. То и дело кто-то картинно встает в позу и патетично шпарит монологи. Страннее всех выходит у Шамраева (Антон Кузнецов). С практичными людьми, которые занимаются абсолютно нетворческим делом (счетами, имениями, вывозом ржи, лошадьми, подсолнечным маслом), такое порой случается. Шамраев постоянно переодевается и в кого-то перевоплощается. Бродит босым и на цыпочках. Склонив голову набок и декламируя, разбрасывает цветы, как безумная Офелия. Впрочем, здесь все немного играют и часто не в свою игру. Играют то грубо, с резкими жестами, то талантливо вскрикивают и талантливо умирают. По залу порхает смех. Публика осознает, что Чехов написал комедию. А Костя Треплев и Юрий Бутусов тоскуют. Мечтают писать свободно, не думая ни о каких формах. Не выходит.

Участие режиссера в спектакле не ограничивается затактом. В конце первого акта Бутусов выбегает на сцену, обрывает декорацию «колдовского озера» и в раздражении кричит, словно происходящее давит его мозг, как Эйфелева башня. Кричит, как кажется, от бессилия: оттого, что его не понимают, оттого, что мало что выходит, как задумано. В конце второго акта, снова прорвав «четвертую стену», он тащит актеров со сцены и властно гасит свет. В четвертом акте именно он первым выплевывает в зал треплевский монолог о несчастной судьбе Заречной-актрисы, который потом повторят еще раз. Иногда он весело помогает актерам разбирать реквизит, иногда пускается в дикий отчаянный пляс под «Караван» Эллингтона. Надо ли понимать так, что собака лает, а караван идет? Не уверена. Может быть.

«Певец умер. Что он этим доказал?» – говаривал еще обэриут А. Введенский. Что-то все-таки доказал. То, что бедного Чехова задушили штампами и «прочтениями». То, что современная сцена бессильна перед цельными текстами и таким же мироощущением классика. То, что пробиться к существу дела трудно, как и отличить истинное от ложного. То, что прогресса нет. То, что театр – отрава, и это на всю жизнь, и кто бы ни взялся за дело, погрязнет в нем по уши, как в болоте. Может быть, так? Но, может быть, и эдак.

То, что Бутусов взял на себя смелость продемонстрировать творческий коллапс, вызывает сочувствие, но и смущает. Иногда полезно смотреть, как играют режиссеры. Они не красят текст голосом, играют скупо по смыслу, точно указывая зрителю цель. Но, когда почти пять часов нам демонстрируют отчая-

ние художника от невозможности достичь совершенства, а лицо художника при этом ничего не отражает, я перестаю верить в исповедь, она мне кажется позой.

При всей своей докторской трезвости, Чехов-писатель жалел людей: они замучились, как Вершинин с женой и двумя девочками. Замучились со своими чувствами и мечтами, любовями и проклятыми вопросами к жизни. Чехов испытывал к ним нежность и глубокое сострадание, ибо знал, что они начинают умирать, едва родившись. Если бы хоть кого-нибудь из героев бутусовской «Чайки» было жалко, впечатление от этой талантливо задуманной вещи было бы совсем другим. Два раза все-таки защемит сердце, когда, как заезженную пластинку, станут играть и играть последнюю встречу Заречной и Треплева. «Барыня на вате» с подбитым глазом (Агриппина Стеклова), скорее, героиня Куприна или Бунина, или даже «новой драмы», но никак не Чехова, пьяно прочтет последний монолог Заречной, и на сцену войдет священный ужас. Через минуту на кровать присядут старенькие дети, Заречная и Треплев (Агриппина Стеклова и Тимофей Трибунцев), и со сцены повеет могильным холодом. Впрочем… Бутусов – человек серьезный и талантливый, только что назначен главным режиссером питерского Театра Ленсовета. Самое время – покончить с кризисом среднего возраста и не только спросить себя, но и ответить: «Кто я? Зачем я?»

Самое интересное открытие Бутусова: что бы ни делали с текстом Чехова, как бы ни занимались его «деконструкцией», это его не уничтожает. Порядок слов все еще поражает. Когда Бутусов все-таки дает возможность райкинским актерам сыграть «куском» ключевые парные сцены пьесы, текст звучит так свежо, будто и не было никаких «прочтений», и в зале воцаряется дивная тишина.
Tags: Сатирикон, Эрмитаж, спектакль
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments