July 4th, 2014

мыльный пузырь

Дар. Мастерская Фоменко. 02.07.14.

«…и увидел - с той быстрой улыбкой, которой мы приветствуем радугу или розу - как теперь из фургона выгружали параллелепипед белого ослепительного неба, зеркальный шкап, по которому, как по экрану, прошло безупречно-ясное отражение ветвей, скользя и качаясь не по-древесному, а с человеческим колебанием, обусловленным природой тех, кто нес это небо, эти ветви, этот скользящий фасад».
В.Набоков. Дар


Этот спектакль (прекрасный )– словно и есть безупречно-ясное отражение моего любимого романа Набокова в зеркале сцены Мастерской Фоменко.
[Spoiler (click to open)]И – как нельзя читать за завтраком советских газет, так надо запретить зрителям с душой и сердцем читать критические статьи, посвященные таким вот замечательным постановкам… Ну, чтобы послевкусие от спектакля осталось таким же волшебным, как многоцветный почти-рай в основании радуги, чтобы не было этого шага, которым ты, словно отец Федора Годунова-Чердынцева, выходишь из Чуда в мокрую слякоть.
Впрочем, «Дар» даже не особо ругали: о нем говорили, как о неполноценном ребенке, которому и хочется, да нельзя отказать от театрального дома после смерти его гениального отца.

А между тем спектакль превосходный, и даже кажущиеся длинноты оказываются не плевелами, а зернами, из которых – совершенно внезапно! – произрастет потом росток будущих прекрасных сцен.

По факту – это история бытования в постреволюционном (имеется в виду революция 1917 года) Берлине молодого человека, «распродающего» свое дворянское воспитание на преподавание и переводы… ну, и просто живущего обычной жизнью человека, который ест, спит, читает книги, вспоминает, влюбляется, общается с самыми разными людьми…
Но в плюс к факту существования есть у него еще ощущение внезапного «божественного укола», который вдруг пронзает душу…рука тянется к перу, перо к бумаге… СТИХИ, которые возникают почти что ниоткуда и заполняют тебя самого и все вокруг так, что – «строчки с кровью убивают, нахлынут горлом и убьют»…
Да, эти убивающие (и одновременно позволяющие выжить) строчки – они главное, а все остальное: переводы, сон и даже любовь – всего лишь рамка, которая это главное обрамляет.
И те, кто любят, соглашаются на эту «рамочную», периферийную роль, и понимают, что будут жутко несчастны с Поэтом – но соглашаются на это…

Берлин этого спектакля – он странный: туманный, пересеченный бесконечными проводами и линиями трамвайных путей, по которым бродят непризнанные гении, их родители – приехавшая погостить мама и отец, пропавший без вести много лет назад.
И странная, вечно голодная Муза с ящиком граммофонных пластинок, тут ковыляет по рельсам в своем нелепом бесформенном костюме, и длинным (гоголевским? сиранодебержераковским?) носом вынюхивает гениальные строки, что написаны на смятых бумажках-черновиках, или даже опубликованы – тонкими сборничками стихов под заглавием «Стихи»…

И случаются на берлинских улицах встречи и разговоры, которыми грезит любой человек с умом и талантом: когда каждое твое слово, даже не высказанное, подхватывается товарищем… и вы с ним беседуете не где-то там, на продуваемом всеми ветрами перекрестке, а – в четвертом, фантастически счастливом измерении…которого, увы, на самом деле нет, и, скорее всего, быть не может.

Здесь пригрезится пропавший отец… и ты сам – маленький, босоногий… и солнечный свет вновь зальет веранду дома, которого давно уже не существует…


Здесь Судьба, как знак, бросит на твоем пути легкое девичье платье… и унесет с собой единственные старенькие брюки – их, кажется, заштопала мама («Федя, не горбись!»)… а ведь раньше не умела…

Здесь тень Яши Чернышевского – так глупо погибшего! – будет являться в родительский дом, и невидимая рука вдруг сыграет веселенькую мелодию, чтобы папе было не так страшно уходить навсегда, а маме – терять его…

Здесь стихотворение про ласточку будет услышано одним единственным, но очень важным для тебя человеком…

Здесь можно перепутать времена и страны, и прямо через нас, сегодняшних москвичей, рвануть верх, навстречу молнии божественного укола…
И сгореть в ней.
И остаться живым навечно.

А критики – и те, что ругали этот потрясающий спектакль, и те, что хамил в сторону книги о Чернышевском, написанной Годуновым-Чердынцевым… Вы знаете, у них всех остроклювые птичьи профили. И мозги такие же – остроклювые (в сердце клюют – больно!) птичьи (в душу гадят - противно).