bertran01 (bertran01) wrote,
bertran01
bertran01

Тени забитых предков

Оригинал взят у dik_dikij в Тени забитых предков
Алексей Битов (poziloy)

Знаю, знаю, я очень злобный зритель. И к тому же о спектаклях писать не люблю – не моё. Скорее уж, напишу о трактовке текста – тем более, многие пьесы можно трактовать по-разному, причём ни на йоту не отклоняясь от написанного. Бывают, конечно, трактовки поперёк текста или независимо от текста, но это уже западло. Хотя есть у нас, понятно, такие спецы, любители посамовыражаться, паразитируя на чужом... ладно, сейчас не о них речь.
Интерпретация М.Левитиным шварцевской «Тени» – это, конечно, совсем другое. Цитирую пресс-релиз Театра «Эрмитаж»: «Тень – это наш внутренний страх. Тот страх, который преследует каждого из нас, то чувство опасности, которое все реже нас оставляет. Мы научились вести диалоги со своим страхом, даже спорить, но почти никогда – побеждать. Откуда он взялся? Напугал какой-то человек? Или государство? Или что-то еще? Правило здесь только одно: нельзя подчиняться страху, нельзя самому становиться Тенью. И первый шаг на этом пути – признать: «Это моя тень»».
Можно ли согласиться с таким прочтением? На мой взгляд, и да, и нет. Да – потому, что прямого противоречия со Шварцем я тут не вижу. Нет – потому, что у меня всё же остаются большие сомнения по поводу правомерности именно такого прочтения. Попробую объясниться.
Левитин, в сущности, превращает Учёного и Тень в Доктора Джекилла и Мистера Хайда. А разница, по-моему, есть. Джекилл и Хайд уживаются внутри одного человека как доброе и злое начала. А Тень находится вне, у неё, между прочим, своя голова, свои руки-ноги. Тень – не часть Учёного, а его, если можно так выразиться, тёмная проекция. Джекилл и Хайд не могут действовать параллельно, а Учёный с Тенью сосуществуют, порой в одном ритме, а порой – наперегонки. Мало того, если помните, у Учёного, пусть не сразу, вырастает новая тень, а Хайд у Джекилла – один-единственный.
Конечно, страх, о котором говорит и сам Левитин, порой волочится за нами, как та самая тень, то вырастая, то уменьшаясь, то отставая, то несколько забегая вперёд, а то и вовсе исчезая на некоторое время. Вариант Левитина, скажем прямо, очень актуален сегодня, так что флаг ему в руки, хотя в том, что у Шварца написано именно это, лично меня режиссёр не убедил. Вроде бы, и то же самое, а всё же, я бы сказал, по мотивам. Зато вполне к месту – в смысле, ко времени.
Всё-таки задача искусства (и театра, в частности), наверное, не в том, чтобы отвечать на вопросы, а в том, чтобы эти вопросы перед нами ставить. И лучше делать это немного не так, как мы привыкли (и привычно пропускаем всё мимо ушей). Только пусть это будут именно вопросы, а не чьё-нибудь вдохновенное кукареканье (а там хоть не рассветай). Вопросы, над которыми стоило бы задуматься, а то риторические вопросы давно не канают. Разумеется, театр должен ставить вопросы так, как ему положено, то бишь спектаклями; дивертисменты и клубные посиделки тут не канают тоже. В спектакле Левитина, вроде бы, условия соблюдены, а значит, есть о чём говорить серьёзно. Впрочем, хотим ли мы услышать эти вопросы – вот в чём вопрос...
Кстати, любопытное совпадение: как известно, Шварц использовал в «Тени» сюжетные мотивы знаменитой повести А.Шамиссо «Удивительная история Петера Шлемиля»; в этом году – 200 лет с момента написания повести, так что спектакль Левитина выпущен, можно сказать, к юбилею первоисточника. Мало того, официальная премьера «Моей тени» прошла 21 августа, в 175-ю годовщину со дня смерти Адальберта Шамиссо. Всё между собой переплелось, и даже слишком...
И всё же было бы нечестно не сказать о самом спектакле совсем ничего. Если говорить о режиссуре – я, не хочу лукавить, понял далеко не всё. К примеру, немного притянутым показался сорок первый год, с него всё начинается и им же почти заканчивается (к программке приложен фрагмент стихотворения Л.Арагона «Кавардак на слякоти» в переводе В.Левика, а внизу – дата: 1941 год, а ближе к финалу звучит отрывок песни П.Тодоровского и С.Никитина ««Рио-Рита», «Рио-Рита», вертится фокстрот, На площадке танцевальной сорок первый год»). Смутила и такая деталь сценографии: первое действие в основном вынесено на авансцену, а во втором и третьем сцена задействована полностью; получается немного странный эффект: только после ухода Тени пространство становится по-настоящему объёмным – верно ли это? А некоторые режиссёрские решения, наоборот, понравились – в частности, финал, но о нём речь впереди.
Главная роль – и Учёного, и его Тени, а точнее, двух в одном – безусловно, очень трудна. Но приглашённый из РАМТа Е.Редько – актёр незаурядный, он справляется, и даже с запасом, хватает и сил, и умения. Здесь оседлаю своего любимого конька – благо, повод есть: сила репертуарного (уничтожаемого ныне) театра именно в том, что многократно показываемый спектакль – саморегулирующийся механизм; помню спектакль – нет, не эрмитажевский – который поначалу выглядел совсем неудачно, но досаточно было заменить одного исполнителя, а остальным дать время «притереться» друг к дружке, и всё пошло по-другому. Вот и «Моя тень» ещё, надо полагать, не заиграла в полную силу, и Редько не с первой минуты поймал ритм, да и потом были у него небольшие технические накладки... не всё пока пригнано, как должно, не всё перешло на рефлекторный уровень, но это – проблемы роста, не более. А актёр Редько замечательный, тут ошибиться невозможно.
И ещё об одной актёрской работе надо сказать особо. У Шварца в «Тени» нет Короля (отца Принцессы), а Левитин выводит его на сцену. Правильнее всё же сказать, что это не сам Король, а его призрак – нет оснований не верить Аннуциате, рассказывающей Учёному: «пять лет назад умер наш король Людовик Девятый Мечтательный». Первый раз Король и появляется при этом рассказе, как бы иллюстрирует. В принципе, полагаю, иллюстрация на сцене не есть хорошо, но здесь всё сходится – Г.Храпунков настолько органичен, что не поверить ему нереально. Собственно, он ничего на сцене не делает – пару раз показывает зрителям язык (по Шварцу, «Покойный, правда, часто показывал им язык, высунувшись в форточку, но ребята сами были виноваты») да однажды съедает яйцо – но, Бог ты мой, как он это делает...
Остаётся вернуться к финалу. У Шварца, если помните, всё заканчивается так: «Ц е з а р ь Б о р д ж и а. Пропустите, пропустите! Вот ваши галоши, господин профессор!
П ь е т р о. Вот плащ. (Аннунциате.) Похлопочи за отца, чудовище!
К а п р а л. Карета у ворот.
У ч е н ы й. Аннунциата, в путь!
З а н а в е с
».
А в спектакле Левитина следом за Учёным и Аннуциатой уходит Доктор и на ходу жестами показывает то, что он несколько раз советовал Учёному: «дела... пойдут еще хуже, пока он не научится смотреть на мир сквозь пальцы, пока он не махнет на все рукой, пока он не овладеет искусством пожимать плечами». После этих «целебных» жестов из другой двери выходит покойный Король и молча разводит руками.
Получается щемяще. Ведь Король в спектакле – не просто покойный Людовик Девятый Мечтательный, есть тут ещё и явный отсыл к П.Н.Фоменко (тем более уместный, что спектакль из-за бесконечного ремонта в «Эрмитаже» играют на Новой сцене «Мастерской Петра Фоменко»). Король – Г.Храпунков появляется на сцене под «Рафалэк» в исполнении Петра Наумовича, и каждое последующее появление Короля-призрака (или Короля-хранителя) сопровождается тем же музыкальным фоном. И в финале Король-хранитель молча разводит руками – выбор за нами, а что мы выберем, никто не знает.
Впрочем, пессимисты догадываются... Ведь «поясница сгибается сама собой при приближении высоких особ. Я их еще не вижу и не слышу, а уже кланяюсь»...
Tags: Евгений Редько, Эрмитаж, премьера, спектакль
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments